Пароход с 8 случаями редкой болезни идёт в Тенерифе. Глава ВОЗ лично летит встречать. 22 страны координируют эвакуацию. Live updates на всех крупных мировых медиа. В СМИ — истерика, хотя случай по медицинским параметрам — рутинный: штамм описан, передача между людьми происходит только при очень близком контакте, риск для широкой публики низкий.

Между прочим, в Аргентине уже в этом году было больше 100 случаев этой дряни, на которые плевать было всем. И вдруг — такие фонтаны энтузиазма в СМИ, хрен заткнёшь.

Удобный материал, чтобы посмотреть, что случилось с «качественной журналистикой» как жанром.

В уотергейтских 1970-х годах «журналист» звучал гордо, стоял отдельно и выше политика. Вопрос журнальной публикации был не «что произошло», а «кому это выгодно и кто врёт». Премьер объявляет чрезвычайку — смотрим, что с рейтингом, какие полномочия он расширяет. Региональный лидер отказывает судну — кто его избиратель, какую позу «защитника местных против центра» он занимает.

Журналист был — третья сила. Не стенографист и не комментатор. Он разбирает структуру интересов и проверяет факт против заявления.

Эта модель сейчас в массе мертва.

Что ее убило? Распределительная логика платформ.

Google News, Twitter trends, Apple News, лента Facebook, охват Telegram-канала — все оптимизированы под одно: свежесть и плотность. Чем чаще выходишь, тем выше тебя видят. Чем горячее формулировка, тем больше переходов. Live updates выходят все время, в каждом есть крючок для следующего обновления.

Издания, которые в COVID попробовали продолжать в старом формате, потеряли трафик. Издания, перешедшие на live updates, его собрали. К 2024 даже те, кто на словах сохранял аналитическую идентичность, на практике — обвешались лентами обновлений с дежурным «больше деталей в основной статье».

О технике: как чрезвычайность собирается из слов

Есть — корабль, 147 человек, 8 случаев лихорадки, 3 смерти пожилых людей от быстротекущей  пневмонии. В нарративе — планетарная катастрофа. Да-да, не меньше.

Нарратив определяется выбором слов:
«Случай»,
«эвакуация»,
«отслеживание контактов в 22 странах»,
«положительный» как синоним больного.

Слова формируют чрезвычайность не из-за чрезвычайности ситуации, а потому что дают плотность под алгоритм.

Выгодно это примерно всем.

Центральная власть: Чрезвычайность оправдывает прямой канал в 22 МИДа, межведомственные штабы, личный контакт с главой ВОЗ.

Региональная оппозиция — симметрично: чрезвычайность позволяет занять позу против центра. Чем она шумнее, тем плотнее присвоение роли «своего против чужих».

Международные институты: Личное присутствие генерального директора ВОЗ в кадре — восстановление репутации после COVID. Каждый «скоординированный» кейс — аргумент в пользу мандата. Все действуют добросовестно в своем контуре.

Побочным продуктом системы становится состояние аудитории. Live updates тренируют тревогу. Каждый час приходит обновление, каждое обновление содержит крючок, каждый крючок предполагает, что ситуация развивается и за ней нужно следить. Тревога становится фоновым состоянием, а не реакцией.

Второй слой: алгоритм устроен на мультипликацию. Все крупные издания одновременно крутят одну горячую тему, потому что она даёт трафик; отдельные сюжеты умирают в выдаче. Возникает ощущение, что в мире сейчас одна тема —  сегодня корабль с хантавирусом, завтра выборы, послезавтра очередная война. Это не отражение реальности, это отражение того, на чём сошёлся алгоритмический отбор за последние двенадцать часов.

Сложить два слоя = постоянно тревожное общество, внимание которого в каждый момент сфокусировано на одной заданной повестке. Невротизированный читатель в потоке обновлений реагирует, а не думает. И его реакцию легко вести — достаточно поменять повестку, на которую идут обновления.

Что исчезло?

В мире Уотергейта государство врёт, журналист разоблачает, аудитория узнаёт правду. Был враг, был герой, был сюжет.

Сейчас врага нет. Герой невозможен. Сюжет распался на фракции по градусу тревожной истеричности.

Это даже не пропаганда. Здесь все факты на месте, цифры не врут, события происходят. Манипуляция — в том, что выделено, как названо и в каком формате подано. А выделено, названо и подано именно так, потому что иначе алгоритм не возьмёт.

PS. Если же смотреть глубже — мировой закулисе нужна истерика и локдауны под предлогом «эпидемии». Им понравилось во время Ковида, и хочется повторить. Тем более что война на Украине Россией явно выигрывается, и её надо сворачивать, пока это не стало слишком очевидным, война с Ираном, которой хотели отвлечь от Украины — тоже пошла наперекосяк и её надо как-то завершать так, чтобы это не выглядело проигрышем Запада. Вот и придумывают «эпидемию» из того, что есть под руками.

Между прочим, круиз на «лайнере» с хантавирусом стоил пассажирам до $27,5 тысяч (~2 млн ₽) — и значительная часть этой суммы уходила на обязательную страховку. Судно MV Hondius шло в Антарктиду, поэтому без покрытия минимум на $100 тысяч на борт просто не пускали. Страховка включала лечение, эвакуацию и доставку домой в случае ЧП.