Когда в камменты набигают диванные «марксисты», ниасиливающие в итоге дать ответы на поставленные им вопросы, то они изо всех сил пыжатся изображать из себя носителей чисто рационального мировоззрения.

И это закономерно, ибо, как верно написал почти две декады тому назад коллега Мараховский, передовитая на момент своего рождения из бедра Карла Марла идеология как раз маскировалась под «научную».

Мы можем смело считать марксизм и всё семейство утопических идеологий XIX века, из которых он вырос, знаковыми и ключевыми явлениями в истории человеческого счастья. Ибо идеологии, конечно, были разные — но у них всех была одна родовая общая черта: они предлагали адептам мир, основанный на научном рацио.

Адепты — будучи христианами по культуре, даже если были иудеями по воспитанию — представляли себе грядущее устройство общества и собственное бытовое счастье, с нашей сегодняшней колокольни, крайне забавно: этой публике мнилось, что будет в целом то же, что и в их жизни, но наконец-то разумно и без деструктивной унизительной иррациональности.

В качестве последней, подлежавшей уничтожению и препятствующей всеобщему счастию, представлялись «древние конструкты, существующие исключительно по злой воле тёмных и бессовестных индивидов».

Публика, воспринявшая пачку модерновых идеологий, была убеждена, что существует некая «сознательность», которая сможет примирить индивида с обществом и превратить конкуренцию индивидов за блага — в состязание в добродетели.

Если мы посмотрим на ранние грёзы о будущем XX столетия, то увидим там, в представлениях предков, своеобразных людей-роботов, чьи чувства строго сбалансированы общественным долгом, подчинены ему и при встрече с убедительными аргументами «это полезно для большинства» радостно уступают дорогу.

Легко понять, что это были просто формы битвы с тогдашней действительностью — в которой, как казалось, недостаёт лишь рацио, чтобы все зажили без нудных забот. Минус оковы сословности, минус оковы древней семьи, минус вечная алчность индивидуалиста, вызванная, конечно же, просто страхом за безопасность — и все начнут состязаться в делании друг другу добра, уверяли идеологии. А в остальном всё останется как было: любовь, трепет познания, труд и взаимное уважение.

По какой причине все умники, лепившие эти идеологии, выпустили из виду неискоренимую человеческую волю к собственному энергосбережению и одновременно утверждению в обществе? Кажется, здесь налицо особого вида слепота, мешающая увидеть камень на слишком светлом пути — тупо потому, что убрать его не получается, а концепцию с огромным количеством ништяков он рушит.

…Как бы то ни было, мы всей планетой угодили в XX веке в ловушку непрерывных зримых улучшений быта и «жизни вообще». В том смысле, что социальное обществостроение, переняв у науки её репутацию «магии, которая работает» — попало в зависимость от нужды постоянно доказывать землянам, что оно работает тоже.

И надо сказать, что оно неплохо справлялось несколько десятилетий. До поры до времени.

В одной американской книжке 1936 года автор этих взволнованных строк вычитал забавный факт. Новая пишущая машинка стоила тогда в г. Нью-Йорке 100 долларов. Этот факт интересен тем, что 100 долларов 1936 года (я душно сбегал уточнить) соответствуют примерно 2000-2250 долларам сегодня.

Это, по сути, было как сейчас макбук эйр с 15-дюймовым экраном на 24 гига — продающийся ныне в США по 1600 долларов.

И, разумеется, всегда можно было приобрести машинку б/у значительно дешевле — как сейчас можно купить китайчика за 50 000 рублей.

Почему это сопоставление представляется значимым: потому что прогресс социальный, как мы помним, обещал публике непрерывное улучшение жизни — и, в частности, расширение доступа к плодам прогресса технического.

И он до поры преуспел: чем более массовым становилось производство товаров массового же потребления, тем больше рацух внедрялось в процесс и тем проще было гражданину Земли приобрести пишущую машинку. А также платье ситцевое, батон белого хлеба, смену белья, ботиночки и (головокружение) автомобииииль. Что ещё надо-то? А, ну пылесос в дом и сам дом.

Но в процессе вскрылась засада, гнездившаяся, как представляется, в самом обещании непрерывных улучшений.

Оказалось, грубо говоря, что идеология непрерывного улучшения требует на практике непрерывного же обновления.

То есть мир достигнутого благополучия, в котором некто покупает себе три-четыре костюма за жизнь, работает по 25 лет на одной пишмашинке и возит семью на одном и том же «жуке», периодически лишь меняя в нём изнашивающиеся части — несмотря на свою кажущуюся рациональность и практическую достижимость, попросту невозможен.

Отчего невозможен — вообще-то непонятно, но это факт: люди почему-то (см. камень преткновения из предыдущей главки, который решили просто игнорировать умники-создатели идеологий XX века) норовят не состязаться в добродетели, а конкурировать в индивидуалистической олимпиаде статусов.

Люди отчего-то не захотели становиться святыми куколд-андроидами в стиле примерно следующей микропьесы:

— Роберт.
— Да, Оксана.
— Я хочу тебе сказать, что полюбила Габора. Я провела с ним беседу, и он тоже любит меня.
— Значит ли это, что ты разлюбила меня?
— Нет, Роберт. Но теперь мне хотелось бы делить свой досуг с вами обоими. Это значит, что я смогу уделять тебе меньше времени — если только, конечно, мы не начнём проводить его все вместе втроём.
— Это прекрасная новость, Оксана! Признаюсь, Габор мне тоже нравится, он интересный человек с прекрасными успехами в работе. Мы можем начать проводить нерабочее время вместе и даже увеличить нашу компанию. Что ты скажешь об Элоизе?
— Это новая жительница нашего общежития, работница фабрики-кухни?
— Да, ей всего 18, но она подаёт большие надежды. Ты могла бы поговорить с ней и предложить влиться в наш союз?

и далее в том же бредовом духе.

Роберт и Оксана настоящего XX века не живут в общежитии с фабрикой-кухней и одним меню на всю планету; их дети не учатся в интернате имени А. и Б. Стругацкого; они не пишут на одной и той же одинаковой машинке, не носят равнодоступные костюмы и не выполняют с одинаково идиотской радостью работу санитаров при холерных бараках и министров виноделия.

В реальной жизни Роберт с утра до ночи вкалывает где-то на фабрике и ещё берёт овертаймы/халтурки, чтобы у Оксаны было платье лучше, чем у с%чки-соседки Джейн; их дети (у младшего энурез, и он подрался с Лассе Янсоном) требуют непрерывно внимания, учения и лечения; их сосед Пётр выехал вчера на Дюранго-95, и Роберт внутренне орал от зависти. Хрена с два Роберт с радостью разделит Оксану с Габором, потому что она от этого, видите ли, будет счастлива.

У «доступной всем пишущей машинки» в реальном мире не оказалось никаких шансов — её тут же обогнал текстовый процессор (вы печатаете на клавиатуре, а буквы появляются на экране! Можно редактировать текст прямо в компьютере! Не нужны больше замазка, смена ленты, перепечатывание набело! Но это, конечно, дороже и пока доступно не всем).

Спросим себя: ну хотя бы теоретически — можно ли было достичь общественной гармонии через уничтожение потребительского состязания? Через введение какой-то фантастической бытовой уравниловки — чтобы пишмашинки были у всех (вместо компьютеров не у всех)?

И ответим себе: конечно, нет. Неравенство физическое, интеллектуальное, социальное — неустранимо. Засунь какой-нибудь социальный экспериментатор хотя бы 10 000 человек в мир полной уравниловки с одинаковыми китайскими робами и общей пайкой на всех — иерархичность мужчин и непрерывная война женщин друг против друга самовозникнут там в считаные дни.

Отберите у людей даже малейшую возможность конкурировать в предметах — и они всё равно найдут, в чём конкурировать. И через месяц у коммунара Габора будет гарем, а коммунар Роберт будет спать под нарами, и у него будут отбирать пайку.

Конкуренция «в предметах» оказалась коварной ещё и тем, что она сама, конечно, была зависима от необходимости непрерывно дискредитировать сущее (то есть плоды собственного труда) ради поддержания станового хребта идеологии прогресса — сюжета о непрерывном улучшении.

Этот сюжет, как написал коллега далее, в итоге обернулся издревле знакомой человечеству ловушкой:

<...> Как представляется, мы имеем дело со старым и классическим феноменом токсичной роскоши.

Это правда очень-очень древний феномен. Суть в том, что условный «состязательный рефлекс», нервная миметическая подражательность, желание быть лучше Джонсов — является столь базовым элементом нашей натуры, что периодически он вырывался издревле из-под контроля и начинал пожирать жизни людей в массовом порядке.

Отчего уже в древнем мире то и дело принимались сумптуарные (т.е. ограничивающие роскошь) законы? Оттого, блин, что периодически все почтенные граждане сходят с ума и начинают жить не по средствам: каждая матрона желает носить султан из павлиньих перьев и ездить в двуколке, каждый ремесленник на последние и заёмные деньги одевается как маркиз, пока у него дети орут от голода; каждый горшечник готов продать свой дом, чтобы купить самого потрясающего бойцового петуха и поразить всех на ближайшем празднике.

В результате все в долгах и лохмотьях, но у каждого по кредитной лабубе.

Инновация, которую внесли XX и XXI века, состоит только в том, что «стимуляционная недоступность» стала одним из основных двигателей потребления и, следовательно, экономики во множестве стран. Она оказалась настолько встроена в сам механизм, что когда фундаментальные штуки вроде домов и автомобилей стали реально доступны и Джонсы с Симпсонами разъехались по своим коттеджам и перестали желать большего — отрасли во избежание собственного коллапса перешли к навязыванию более лучших стандартов через бюрократию.

Если угодно, произошла гиперэксплуатация человеческого ресурса со стороны обладателей привилегий — в расчёте на то, что человеческий ресурс, новая и неисчерпаемая нефть, ещё поднапряжётся и сумеет выложить больше за новый стандарт мастхэва.

По сути речь всё о тех же камзолах с бубенчиками и шляпах с перьями — просто в XXI веке их навязывание пошло уже не только через естественный, пусть и болезненно переразвившийся, человеческий состязательный мимесис, но также простым и безальтернативным путём административного насилия.

— Я купил землю. Я хотел бы построить здесь дом, завести семью и огород.

— Отличный выбор! Но чтобы вам разрешили всё это делать, вы должны (далее выкатывается список длиной отсюда до Меркурия). Это для вашего же блага.

В итоге изрядная часть ув. человечества находится в положении «недобровольной альфа-вдовы»: масса доступных технологий запрещены как не соответствующие современным высоким стандартам, а соответствующие им и разрешённые — недоступны. Точнее — доступны с очень большим напряжением сил. <...>

Если кто-то думает, что фраза «в результате все в долгах и лохмотьях, но у каждого по кредитной лабубе» — преувеличение, то вот вам свежая новость:

Акции Popmart, производителя Лабубу, взлетели на 12% после того, как основатель анонсировал уменьшенную версию игрушки.

Россияне за полгода потратили 3,6 млрд рублей на игрушки Лабубу. В пиковый день было продано 480 тысяч штук на 155 млн рублей, при этом наибольший ажиотаж пришёлся на Северный Кавказ: в Дагестане интерес к Лабубу оказался на 166% выше среднего по стране.

Дагестан, если кто забыл, это официально один из самых бедных регионов любимого нашего Мордора. То есть, все демонстрируемые тамошними понторезами дико модные куклы — они либо в кредит, либо за счёт всякой нелегальной деятельности, вроде такой:

Криптоферму на 135 видеокарт нашли в подвале жилого дома в Махачкале. Она потребляла энергии столько же, сколько целый дом.

Жители домов несколько месяцев жаловались на перебои с электричеством. Полиция и специалисты «Дагэнерго» обнаружили 135 аппаратов для майнинга криптовалюты, причём электроэнергию они потребляли из общей сети. После проверки всю технику изъяли, владельца фермы устанавливают.

В России количество криптоферм выросло на 7% за год — страна занимает второе место в мире по объёмам добычи криптовалют. Но, несмотря на рост и легализацию отрасли, в 11 регионах промышленный майнинг по-прежнему под запретом.

На мой взгляд, эти две новости весьма гармонируют друг с другом, ибо характеризуют «Очень богатый внутренний мир» (ОБВМ) инфантилов — как со стороны целей такой публики, так и со стороны методов достижения оных целей.