Вчерашняя колонка Татьяны Ким (WB) в Коммерсанте об «экономике доверия» и ее же панель на ПМЭФ о «платформенном суверенитете» дают общий сюжет. Крупные платформы перестают доказывать свою полезность потребителю — она уже подтверждена — и начинают формулировать предложение государству.

Это другой жанр: идея обменять масштаб на статус, сыграть роль не объекта регулирования, а партнёра и стратегического актива. Имеет смысл разобрать, из чего это предложение складывается, и где у него слабые швы.

Колонка регистра не скрывает: платформенная экономика названа в ней «лучшим, что могло случиться с нами», а создание экономики доверия — «не социальной или этической задачей, а вопросом огромного экономического роста». Буквально деловая оферта, а не манифест.

Из чего состоит предложение

1. Эффективность и доверие. Базовый тезис: платформа снижает транзакционные издержки и повышает доверие между незнакомыми сторонами, а это напрямую конвертируется в рост. В колонке: «Доверие — это новая нефть экономики, а цифровые платформы — инструмент её добычи», а сама платформа объявлена главным архитектором доверия. За тезисом стоят и цифры, прозвучавшие на панели: более восьми миллионов квадратных метров логистики, около 230 тысяч пунктов выдачи, 13,2 трлн рублей оборота электронной торговли и порядка 21,5% всей розницы.

Уязвимость: Эффект подаётся как чистый, замещение традиционной розницы и распределение выигрыша между платформой и участниками в предложении не посчитаны.

2. Суверенитет. Россия названа одной из немногих стран со своими конкурентоспособными платформами, наряду с США и Китаем, причём не догоняющей, а находящейся в паритете.

Уязвимость: рамка суверенитета работает в обе стороны — стратегические активы государство склонно контролировать, а не только защищать.

3. Несырьевой экспорт и мягкая сила. Платформа предлагается как канал вывода российских производителей вовне и инструмент влияния: «Одно окно» РЭЦ, выход в Африку, поставки российских товаров в Китай, перспектива Глобального Юга.

Уязвимость: трансграничный электронный документооборот и межправсоглашения — это не то, что платформа даёт государству, а то, что она у него просит. Часть «предложения» по факту является запросом.

4. Регионы и занятость. Платформа описывается как механизм развития территорий: региональные бренды, витрины «Сделано в…», рабочие места, возврат экономической активности в малые города. Колонка называет это «эффектом кругов на воде»: на доходах платформенных занятых, по её формулировке, вырастает «второй слой» предпринимательства, который реинвестируется в регион.

Уязвимость: характер занятости (склад, пункты выдачи) и устойчивость этого «второго слоя» в предложении не раскрываются.

5. Связность страны. Самый сильный политически пункт прозвучал на панели: маркетплейсы «цементируют» единый рынок и снимают экономическую обособленность регионов, работая против центробежных тенденций.

Уязвимость: этот же тезис переводит предложение в регистр безопасности и территориальной целостности, а это поднимает ставку. Чем важнее платформа политически, тем меньше резона оставлять её вне контроля.

Есть и еще один важный момент: Асимметрия сделки. Платформы просят статус института — защиту, право на язык суверенитета при самоописании, доступ на внешний рынок через государство, но у полноценных институтов есть и обязанности: недискриминация, пределы комиссий, ограничения приоритизации собственного товара. Чем убедительнее доказано, что платформа есть системная инфраструктура, тем прочнее основание регулировать её как инфраструктуру. А платформы именно с этим подходом и не согласны.

Предложение сделано всерьёз и на высоком уровне, и государство может принять его в двух разных режимах. Первый — «партнерский». Статус института вместе с обязательствами. Второй — «покровительство». Защита в обмен на лояльность и управляемость. Какой режим реализуется, зависит не от качества риторики, а от того, чью цену государство в итоге примет — платформ или затронутых ими сторон (банки, розница и т.д.).

Пока на столе лежит оферта платформ. Торг начнётся, когда к столу сядут остальные.

Впрочем, если у нас серьезные люди считают танцующих в кокошниках роботов символом технологического лидерства, в разлагающемся мире чистогана происходит свои небезынтересные процессы.

Например, The Economist посвятил последний номер тревоге: молодёжь голосует за социалистов. Журнал поставил диагноз «Gen-Z socialism» и призвал научиться с этим бороться. Буквально принял разорванный контракт за «дурные манеры» и сел сочинять, как вернуть манеры. О контракте на «государство всеобщего благосостояния» ни слова.

The Economist приписывает недовольство поколению («эпохе тиктока»), то есть определяет по возрасту, чтобы не определять по причине. «Болезнь, подхваченная через экран» — с непроговариваемой надеждой – перерастут. Главный довод: никогда ещё не жилось так хорошо.

Но есть нюанс. Так хорошо, как никогда, живётся читателю The Economist. На той же неделе, что вышел номер, вышла немецкая статистика по доходам и расходам: в Германии за год на 11,1% больше миллионеров, их самый верхний ярус – «сверхбогатые» — растет быстрее всех. При этом немецкий индекс потребительских настроений — на двухлетнем дне, а склонность к сбережению — на максимуме с кризиса 2008-го.

Половина этих самых миллионеров – не работает. Лучшее время в истории, чтобы родиться владельцем активов.

Недовольство ростом цен журнал переименовал в «me-first», в нарциссизм и жадность. Аппетит миллиардера, оптимизирующего доходность, по-прежнему зовётся рациональностью рынка. Стремление работника иметь крышу над головой названо «болезнью желания».

Подзаголовок они придумали отличный: «жадность хороша, если это моя жадность». Чего журнал не видит в упор, что речь не про аппетит, а про подчинение. Человек не «хочет больше» — он просто видит, что цену его жилья назначает кто-то другой, цену его труда кто-то другой, а его профессию отменяет чей-то чужой ИИ. Он не владеет ничем в мире, все буквально «по доверенности» с постоянно растущей ценой. Он перестает справляться и испытывает чувство бессилия.

Рецепт The Economist: защищать капитализм и «выигрывать спор» — провести рекламную кампанию прогресса для тех, кто живёт хуже и хуже, зная при этом, что богаче не станет, сколько ни работай. Но против квитанции за квартиру, которую человек видит каждый месяц, реклама бессильна.

Журнал зовёт к «смелости» в защите экономического либерализма, не говоря, в чём она. Допишу за них. Смелость — сказать вслух, что мир принадлежит капиталу, а проблемы бедных — это проблемы бедных. Пока в рамках послевоенного контракта на социальное государство так говорить неприлично.

Последняя печаль журнала: масса недостаточно образована, чтобы оценить своё счастье. Перевернём. Эти люди не верят в профсоюзы, не считают, что нужны коллективные действия, Маркс для них мем про бородатого мужика. Такое чувство без теории интересно тем, что оно ничьё: та же ежедневная обида кормит и Мамдани с Меланшоном, и правого погромщика мигрантов. Конкуренция идёт за то, кто первым назовёт рану убедительно и опишет альтернативу.