Московское здравоохранение прошло точку «цифрового невозврата». С 2025 года ни один врач в городе не подписывает бумажную форму вручную. Безбумажная медицина – не лозунг, а буквально смена операционной логики: система, которая не может работать без данных, наконец-то, едва ли не впервые в мире — построена на данных.

Важно понимать, что именно произошло. Речь не о цифровизации старого здравоохранения, т.е. не о переносе привычных процессов в электронный вид. Речь о реинжиниринге. Разница — принципиальная.

Автоматизация ускоряет то, что есть. Реинжиниринг ставит вопрос, нужно ли это вообще. Вместо ускорения записи на приём  — вопрос, а нужен ли приём. Вместо быстрого заполнения бумаг — их полная ликвидация.

За этим стоит философия, которую легко не заметить за цифрами внедрений. Главный актив системы — не платформа и не алгоритм. Главный актив — накопленный цифровой след пациента. Любое касание человека с московским здравоохранением: визит в поликлинику, вызов скорой, сдача анализов, госпитализация — немедленно фиксируется в единой среде. Это не база данных. Это операционная система для клинического ИИ.

Результаты совсем не абстрактные. Опрос 2 миллионов пациентов перед записью в поликлинику выявил 48,5 тысячи человек с высокой вероятностью ишемической болезни сердца. Диагноз подтвердился у более чем 10 тысяч. Плановая госпитализация на стентирование и шунтирование выросла вдвое за три месяца.

Пациент с условной болью в колене может не приходить к врачу: система сама назначает рентген, анализирует снимок и определяет маршрут. Это не пилот. Это текущий режим работы.

По международным меркам — там, где вообще есть сравнимые ориентиры — Москва находится в числе городов, которые реально изменили логику, а не интерфейс. UK Biobank строили двадцать лет и вложили миллиарды, чтобы получить то, что ЕМИАС накопил де-факто. Это значит, что стартовая позиция для следующего шага — исключительная.

Здесь, на пороге следующего шага, возникают вопросы, на которые пока ни у кого нет готовых ответов:

1⃣ Система умеет находить. Но не умеет не лечить, а это важнейшее умение настоящего врача. Алгоритм, оптимизированный на выявление рисков, структурно смещён в сторону действия. Воздержание от вмешательства алгоритмически трудно обосновать и управленчески рискованно. Опытный врач делает «сортировку» интуитивно: этому достаточно, этот подождёт, этот не нуждается в дополнительных исследованиях. Как встроить клиническую дисциплину воздержания в архитектуру системы, оптимизированной на охват?

2⃣ ЕМИАС — уникальный актив. Но актив, которым мы пока не умеем пользоваться в полную силу. Пятнадцать лет клинических данных по двенадцати миллионам человек — это не просто большая таблица. Это материал для принципиально другой медицинской науки. Предиктивные модели, обнаружение паттернов, которые невозможно увидеть в любом другом городе мира. Вопрос не в том, есть ли данные. Вопрос в том, кто, на каких условиях и с какой целью получает к ним доступ и как превратить накопленное в знание? Просто лепить «модельки» помощи врачу на базе этих данных – детский сад.

3⃣ Самый неудобный. Захарьин построил российскую клиническую школу на идее, что врач должен знать пациента как целостного человека. Его характер, его страхи, его образ жизни, его отношения. Именно из этого знания рождался диагноз. Захарьинская традиция — это предельно индивидуализированная медицина задолго до того, как слово «персонализированная» стало маркетинговым термином. Цифровая система тоже делает пациента видимым, но видимым как совокупность параметров. Это не то же самое, что «знать человека». Как сохранить в архитектуре платформенной медицины то, что Захарьин считал сутью профессии — и что, возможно, является главным конкурентным преимуществом российской медицинской школы перед алгоритмом?

Мне кажется, что именно ответы на эти вопросы определят, чем в итоге окажется московская модель – мировым прорывом или просто хорошо документированным успехом.