Однажды Георгий услышал мнение Бориса Акунина, что ему не кажется свободным русский язык: ибо данным языком пользуются люди, к которым писатель испытывает «интенсивный негатив».

Георгий задумался. Он хотел спикнуть на английском для выражения своих эмоций, но вспомнил, что этим языком пользовались люди, вторгнувшиеся в Ирак и Вьетнам, подавившие восстание в Индии, и уничтожившие целые племена в Африке.

Георгий решил общаться на испанском, но тут же появились претензии — ибо к одному Торквемаде и генералу Франко Георгий испытывал интенсивный негатив, а уж к уничтожению индейцев тем более. Георгий запаниковал. Как же ему говорить-то?!

Немецкий язык Георгий и не пытался вспомнить — количество интенсивного негатива там можно было отгружать вагонами.

Французский язык, конечно, следовало назвать свободным во имя революции, но сразу же вспоминались подавления восстания в Алжире и Вьетнаме, а также миллионы убитых в бельгийском Конго, где болтали именно по-французски. «Драть!» — мысленно воззвал Георгий. — «Я сегодня скажу что-то свободное, или нет?». Молчание было ему ответом.

Арабский ввиду Саддама и Асада свободным не выглядел ни разу. Персидский тоже. Хинди из-за убийств сипаями британских детей ну никак не соответствовал. Итальянский запретил себя сам: наличие Муссолини и агрессия против Эфиопии.

Георгий истерически объяснялся жестами.

Японский язык не подлежал отнесению к свободным, ибо японцы убили массу китайцев во время Второй мировой. Китайский аналогично не годился по причине событий на острове Даманском. Сингальский и тамильский отпадали ввиду взаимной жестокости во время войны между тамилами и сингалами. Кхмерский было употреблять невозможно, ибо уж кто интенсивно негативен и несвободен, так это Пол Пот.

Турецкий Георгий отринул сразу по причине русско-турецких войн. Татарский — ну сами понимаете. Ацтекский не подлежал изучению после чудовищных человеческих жертвоприношений. На украинском говорил Бандера, коего трудно заподозрить в любви к свободе.

Не годился и белорусский: его знал Картофельный Батя, сомнительный для Акунина-Чортиштоли насчёт свободы во всех отношениях.

Георгий взмок, перебирая языки, соответствующие рейтингу свободы любезного Григория Шалвовича. Польский? Да ну, там еврейские погромы были. Шведский? Помилуйте, вы о Тридцатилетней войне что-то слышали? Датский? А как вам постоянная резня при набегах викингов на Англию? Монгольский? Нууууууу, вспомните иго. Азербайджанский и армянский? Ээээ, простите.

Творилось что-то ужасное. Оказалось, у каждого народа есть люди, к которым логично испытывать интенсивный негатив, и тогда их язык уже не выглядит свободным. Вот же какой пипец происходит.

Послав всё нахрен, Георгий сел изучать язык енисейских остяков. Небольшой народ, чуть больше 1 000 человек. Георгий надеется, ему удастся на нём пообщаться, пока не найдут компромат на лидеров этих остяков. С интенсивным негативом, разумеется.