На воротах старой русской церкви из красного кирпича висел изрядно заржавевший амбарный замок. Потоптавшись у входа, я нажал кнопку звонка. На призывную трель никто не отозвался.

Зато китайская бабушка, сидевшая рядом с храмом на стульчике, поглощавшая шашлычок из каракатицы и заинтересованно наблюдавшая за моими мучениями, улыбнулась: «Хотите зайти посмотреть?» — спросила она по-русски. Я ошарашенно кивнул.

Русские строители заложили Харбин в 1898 году. Строили город по проекту из Санкт-Петербурга, а освященный лес для первых церквей привезли аж из Вологды. Первоначально Харбин задумывался как временное пристанище для тех, кто строил и охранял Китайскую восточную железную дорогу (КВЖД), но уже в 1917 году в городе постоянно проживало 100 тысяч русских — намного больше, чем китайцев.

Когда идешь по центру Харбина, возникает впечатление, что ты находишься на Тверской или на Арбате, просто на улицах какой-то шутник развесил иероглифы. Те же дома с колоннами и атлантами, те же аккуратные дворянские особняки, на фронтонах помпезных зданий — давно затертые, но неизменно выступающие сквозь свежую краску двуглавые орлы с коронами и надписи, сделанные дореволюционным шрифтом: «банкъ», «ресторанъ», «полицiя».

Неподалеку от переполненного «Макдоналдса» — открытый в 1914 году купцом Смирновым русский трактир, завлекающий туристов экзотическим англоязычным меню на входе: гостям предлагаются pirogi, stschi and kulebyaka.

— Харбин — это, пожалуй, единственный город в Китае, где зимой на улицах едят мороженое, а в каждом доме на полках обязательно стоят матрешки — по нашим поверьям, они приносят счастье, — говорит менеджер Юань Ли. — У нас все новые дома как бы пришли с начала XX века — мы словно по инерции строим их так, как когда-то строили русские.

После того, как Красная армия в 1922 году с боями вступила во Владивосток, Харбин превратился в нетронутый временем осколок Российской империи. В 1930 году здесь проживало уже 1,5 миллионов русских эмигрантов и всего полмиллиона китайцев. В Харбине в магазине купца Чурина даже зимой торговали свежей клубникой, а на оперной сцене Харбина пели Мозжухин, Лемешев и Шаляпин. Мало кто знает, что в 1934 году именно здесь студент Харбинского политеха Олег Лундстрем основал знаменитый на весь мир джаз-оркестр.

«Когда я 20 августа 1945 года попал в Харбин, у меня было впечатление, что я оказался в прошлом, — признавался советский комендант города, генерал-майор Скворцов. — По улицам раскатывали бородатые извозчики в поддевках, пробегали стайки смешливых гимназисток, господа приподнимали котелки, здороваясь друг с другом, а попы в черных рясах степенно крестились на купола церквей».

На момент вступления Советской армии в Харбин в городе действовало почти тридцать православных храмов и часовен. Я прохожу внутрь церкви, звук шагов гулко отдается под высокими сводами. Взгляд упирается в алтарь с надписью «Христос воскресе». Однако в глаза бросается и то, что внутри храма стоят скамейки… Так и есть — церковь принадлежит католикам, а православные приходят сюда молиться по старой памяти. Слева от алтаря — рисунок грустного ангела, с правого крыла облезла краска.

— В 1945 году в этой церкви было отделение СМЕРШа, — говорит 72-летняя Мария Миронова, дочь царского офицера и китаянки. — Батюшку и дьякона увезли куда-то. Потом храм долго стоял пустой, мы просили прислать священника, писали письма, но нам не отвечали. Лет двадцать назад храм передали католикам. Ох, как хорошо вы по-русски говорите — давно уж я такой речи не слышала.

Мария Александровна смущенно вертит в руках карманный словарик — она забыла многие русские слова, мешает их с китайскими. Большинство из двух сотен православных верующих в Харбине — китайцы. Русских же на весь многомиллионный город осталось всего 12 человек: в основном старики, доживающие свой век, — и даже друг с другом они общаются на китайском.

Из 26 православных храмов в городе осталось три: один стал католическим, другой (собор св. Софии) работает как музей, третий еще действует на окраине города — службы в церкви не проводятся, лишь иногда прихожане пьют там чай и читают Библию. Последний храм сожгли в 1966 году, во время «культурной революции», остальные были разрушены еще раньше, как «портящие архитектурный облик города».

Два года назад умер православный священник-китаец, отец Николай Ли, а нового не прислали. У двери вывеска — «Китайская православная церковь». Церковь сильно обветшала, ее кресты качает ветер, стекла потрескались, а задние дворы служат прибежищем для тех, кто не смог найти поблизости туалет. Русские и православные китайцы, будучи уже в преклонном возрасте, сами убирать храм не в силах, а нанять кого-то — денег нет.

На окраине имеется мечеть, в которой когда-то совершали намаз татары и чеченцы из «дикой дивизии» генерала Шкуро. И хотя теперь мусульман в городе почти нет, мечеть не находится в столь плачевном состоянии, — доллары на ее содержание приходят из исламских стран.

Рядом с музеем в лавке сувениров бойко торгуют матрешками из белой древесины, с выжженным узором — такие, какие привыкли делать на русском Дальнем Востоке. У фонтана веселая молодежь пьет из горлышка пиво «Харбин» — завод построил купец Хренников, а сам янтарный напиток когда-то получил две золотые медали на выставках в Баварии и Бельгии. До сих пор пиво разливается в бутылки дореволюционной формы, на вкус — чистое «Жигулевское».

Иностранцам показывают и «русский рынок» — улицу с огромным количеством магазинчиков, где продают российский шоколад, водку, юбилейные советские монеты и балалайки. В двадцатые годы тут работало полицейское управление, а начальник полиции Пекина Сен Син ставил своим подчиненным в пример состоящую из русских полицию Харбина, которая славилась своей способностью раскрывать самые запутанные убийства.

Вскоре после смерти Сталина, в 1954 году, Харбин покинули те последние русские, кто хотел уехать, — отношения с Китаем начали портиться. Однако девятьсот человек так и не оставили Маньчжурию. Эти-то люди и пережили все следующие кошмары: голод, и «культурную революцию», и китайско-советский конфликт из-за острова Даманский.

«Я сама уже лет тридцать не говорила по-русски, — улыбается Мария Миронова. — Раньше за сказанное на улице русское слово хунвэйбины могли забить человека насмерть». Русские школы в Харбине (когда-то их было восемнадцать) уже давно стали китайскими. Только на одной из них потрепанная ветром наклейка: «Обучаем русским словам за одну неделю» — тоже приманка для туристов. Учат, естественно, ругательствам — преподают китайцы, учившиеся в Хабаровске.

В современном Харбине мало что осталось из «старого» русского — такое впечатление, что со времени, когда этот город принадлежал России, прошло не полвека, а тысяча лет.

Я выхожу из храма, спускаясь по ступенькам во тьме кромешной. Мария Миронова провожает меня, запирая засовы, хотя они больше для формальности — красть в церкви нечего. Я кладу ей в руку бумажку с лицом Мао.

— Зачем это? — строго спросила бабушка.

— Да вот… на церковь, — извернулся я.

— А-а, — успокоительно сказала она. — Тогда ладно, дело святое. Мы собираем понемножку, давно уж крылышко-то ангелу пора подправить, поизносился весь.

Русский ангел, к которому мы повернулись в этот момент, смотрел на нас грустным взором.