В эпохи глобальных катастроф, цивилизации выплескивают на поверхность бытия всю мерзость, все подонки, скопившиеся за столетия в генах социума. Формы этой накипи чрезвычайно многообразны, и по ним можно судить, насколько благополучна была данная цивилизация к моменту катаклизма, но очень мало можно сказать о природе этого катаклизма, потому что самые разные катаклизмы — будь то глобальная пандемия или всемирная война, или даже геологическая катастрофа — выплескивают на поверхность одну и ту же накипь: ненависть, звериный эгоизм, жестокость, которая кажется оправданной, но не имеет на самом деле никаких оправданий.

Это написали Аркадий и Борис Стругацкие в своей повести «Жук в муравейнике», еще до того, как окончательно упоролись. Но почему по формам накипи нельзя судить о природе катаклизма? Это фантазия писателей-фантастов — но, может, всё же только фантазия? Или что-то более глубокое, тонко подмеченное острым взглядом художника? Это выдумка, или это эмпирическая закономерность?

Мы с вами рассматриваем консервативную функцию общества, как имманентно ему присущую неотъемлемую характеристику. Мы с вами пришли к выводу, что консервативная функция сохраняет общественный консенсус, а тот, в свою очередь — является фундаментом общественного конформизма, делающего общество стабильным (с точностью до особенностей установившейся системы консенсуальных отношений). И мы рассматриваем всё это вот прекрасное многообразие тотального мещанства — во время кризиса. То есть во время, когда условия существования общества изменились относительно тех, в которых общество сформировалось, и следовательно, общественный консенсус перестал отвечать объективным реалиям.

То есть, произошла катастрофа в обществе — маэстро, урежьте марш! А маэстро не хочет. Как и все, кто это слушает.

Первое, что происходит, когда нарушается гармония — нарушается равновесие. Начинают накапливаться проблемы. Еще никто (или почти никто) не понимает, не видит, как и где произошло нарушение, еще никто не рефлексирует, что катастрофа уже произошла — кроме одиночек, почитаемых за сумасшедших. Так, Андрей Сахаров на одном из своих последних заседаний Верховного Совета требовал от Горбачева немедленного перезаключения союзного договора — но над ним все смеялись… Теперь уже не смешно, правда?

Далее. Проблемы, которые не решаются — они неконтролируемо и неограниченно прогрессируют в масштабах и последствиях. С точки зрения общественного консенсуса ничего не изменилось, все вроде бы «правильно», все «должно работать», но почему-то не работает так, как раньше. А поскольку речь идет об общественных аспектах — общественном благосостоянии, общественной безопасности, общественном здоровье с точки зрения санитарии и медицины, общественном удовлетворении от качества жизни и так далее — постольку в дело вступает фактор общественного сознания.

Еще классики вроде Маккиавели писали, что толпа безумна, толпа лишена разума. Соответственно, и мещанское сознание, порожденное консервативным обществом, начинает плодить химер со страшной силой. Оно плодит химер потому, что ничего иного плодить не может.

С точки зрения психологии процесс порождения химеры — это компенсаторная динамика. Мы живем «по правилам», вроде «все хорошо», но «что-то не так». И у нас появляется нескомпенсированная тревожность, так называемый разлитой ангуас. Многие из нас это помнят, но на самом деле тогда это была уже финальная стадия, когда ломануло уже всех вообще.

Песни Цоя, которые одно время считались антисоветчиной и чуть ли не предательством — это не причина распада СССР, это диагноз. Смертельно точный, потому что запоздавший, и оттого — ясный.

И вот мы начинаем ловить такую тоску. Сперва неясно, потом она становится в обществе все более и более объемлющей. Что происходит? Человек — это такой сложный баланс, в том числе психоэмоциональный. Нескомпенсированные эмоции бывают только при психических расстройствах. Здоровая психика компенсирует, компенсирует, компенсирует как не в себя — до последнего патрона. А потом захлебывается и перестает компенсировать. Но это потом.

Как компенсирует здоровая психика? Сперва она ищет компенсацию — мы говорим о консервативном конформном обществе — в социальных процессах и явлениях. Я вам предлагаю вспомнить 70-е годы, когда процесс вовсю уже шел, семимильными шагами. Ребята, давайте вспомним, сколько тогда было кружков, и как все мы после школы бежали на бокс/хоккей/футбол/радиокружок/вышивание/макраме и прочее. Музыкальные школы были переполнены. Все были в хобби с ног до головы.

Хобби — очень интересная штуковина. С одной стороны, человек не в подворотне с ножом или кастетом ошивается, то есть вроде все хорошо. С другой — человек занят индивидуальным каким-то занятием, не выражаемым в общественном процессе производства материальных и нематериальных ценностей. Время, потраченное на хобби — потрачено на самих себя. Это процесс, развивающий личность в ее индивидуалистических проявлениях, зачастую они крайне глубоки, интересны, порой бывают востребованы, но статистически это — вне общества, понимаете?

Давайте вспомним, сколько интересных людей из поколения 60-х-70-х нам встречалось по пути. Ребята, тонны! Поколение 60-70-х годов — глубокие интересные люди, нетривиальные, с двойным дном, таких людей уже нет и больше не будет, как говорят.

Нескомпенсированная эмоция тревожности, возникшая из несоответствия общественного консенсуса объективным реалиям, породила поколения глубоких людей, много времени и сил потративших на себя самое. Они нашли какие-то способы скомпенсировать, и они компенсировали. Одни марки собирали, другие их лизали, так сказать… Все это объединяется одним определением — внесоциальная сфера. Внесоциальные стимулы. Внесоциальные занятия. Внесоциальные интересы.

Пока страна повышала — причем массово — свои личностные характеристики, занимаясь различными хобби, в Политбюро умные дяди сидели и тихо радовались. Народ умный, образованный, социализм строится, преступность падает…

Но мы с вами знаем, что нераспознанные проблемы неконтролируемо и неограниченно прогрессируют в масштабах и последствиях.

Индивидуальные занятия — это, конечно, хорошо. Однако в силу внесоциальности они не являются конформными, они нарушают конформизм и тем самым — разрушают консенсус. Если мы говорим о консервативном обществе — они нарушают консенсус. Конформизм формируется только групповым, общественным трудом.

Еще раз — я не против индивидуальных занятий, я сам по себе одно сплошное исключительно индивидуальное занятие — я о том, что индивидуальное занятие происходит вне конформных отношений.

Но проблемы прогрессируют, и вот уже индивидуальное хобби не может скомпенсировать тревожности.

Если хобби у нас компенсировало проблемы на внесоциальном плане, то теперь уже этой компенсации не хватает. И потому люди в поисках компенсации переходят от внесоциальных к асоциальным стимулам. Асоциальность уже затрагивает систему ценностей и мировоззрение человека, она уже является вызовом конформности. Общественные отношения, порождающие нескомпенсированную эмоцию, начинают становиться предметом ревизии. Вместо одних норм появляются другие, неформальные, присущие не обществу в целом, но отдельным социальным группам, клубам. Люди начинают чувствовать, что причина их неудовлетворенности находится в обществе, в сложившемся порядке вещей.

https://youtu.be/FU8csnZxdPA

Заметим, что в данном случае мы имеем уже сильную сформированную эмоцию, однако побудительная сила пока что слаба. «Мы ждем перемен». Все еще ждем. Мы скептически смотрим на социум, но все еще ждем — а вдруг? А вдруг все наладится?

Именно на этой стадии начинают активно формироваться различные секты. Различные микросообщества. Если раньше, на предыдущей стадии, битломаны разучивали аккорды, фапали на винил и тихо млели по квартирам, стараясь не досаждать соседям, то теперь они вовсю закупают круглые очки, помадят волосы и начинают покуривать травку.

Именно в это время просыпается госбезопасность. Но на самом деле уже поздно — поезд ушел. Потому что формирование асоциального клуба происходит в обществе, и если такой клуб сформировался — значит по нашему социуму бегают сонмы асоциально настроенных людей, которые пока не осознали своей асоциальности. И так как их сонмы — посади их хоть всех, это ситуации не изменит. Ребята, если у нас один псих — это может быть хорошо, и даже это может быть социально полезно. Но если психами становятся тысячи — значит тут системный фактор, тут посадкой одного перца вопрос не решить. И посадкой всех перцев тоже.

Асоциальность — это осознанная, но пока еще социально-пассивная ревизия социальных ценностей. Асоциальный человек анализирует себя, но еще не реализует себя в социальных проявлениях активно. И очень хорошо, если он битломан, хрен с ним, если металлист, а ведь может быть и наркоман, и еще кто…

Следующая стадия, когда ревизия проведена, и человек окончательно установил, что виной всему общество — это антисоциальность. Если на стадии асоциальности манифест есть способ утвердить себя самое, то в стадии антисоциальности — сокрушить общество. Это уже побуждение, направленное на социум. И социум такого не прощает, верно? И тогда наступает последняя стадия…

Я это почему знаю? Я это знаю потому, что пока все свои первые миллионы наворовывали — у меня с головой все было плохо, и я все эти стадии прошел. И отрефлексировал. Психологически отработал, как говорят психоаналитики. У меня очень широкий спектр субъективного опыта, такая фигня, да… Ну, правда, у меня была определенная специфика — поскольку все проходило на рефлексии, оно не столько прогрессировало, сколько отрабатывалось, исчерпывалось. Потому я умный, но добрый. Когда сплю зубами к стенке.

О чем нам говорит описанная динамика?

Ребята, всё вышеописанное — это вполне объективная психологическая динамика. И эта динамика — она имеет в своей основе чисто психологические механизмы. Не экономические. Не политические. Не промышленно-технологические. А эмоционально-психологические. Путь, который проходит общество от внешнего благополучия до полного разрушения — он один и тот же и в африканском племени, и в развитых странах на любой стадии НТР.

Так что Стругацкие в некотором роде правы. По следам разрушения нельзя установить причин катаклизма, но можно сделать вывод о природе человека.

Идем далее. Современное общество — весьма сложная структура. Если мы возьмем традиционный микросоциум, например сельскую общину — она уже непростая. Однако она крайне чувствительна к каждому своему члену, и в некоторых ситуациях (малая численность) проявляет известную гибкость, ибо потеря одного — беда для всех. Потому в совсем архаичных обществах существовал сложный компенсаторный механизм, от различных форм порицания и искупления, и заканчивая социализацией в качестве дурачка или шамана, в крайнем случае — изгнание из племени. Человека не казнили, его изгоняли. Нет, и казнить могли, но это нужно было совсем реально смертоубийство учинить какое…

Однако чем больше людей в племени — тем меньше ценность каждого. Именно так появляется смертная казнь. На каждый чих не наздравствуешься, особенно когда простуженных много — и в результате появляется потребность в назидании, через образцово-показательную форму наказания. Позорные столбы, публичные аутодафе. Как видим, здесь уже происходит отрыв правовой основы от сугубой контекстно-зависимой конкретики к абстракции. Судят не конкретного человека — судят проступок.

Абстракция права порождает формальное законодательство. Кодексы (своды законов), институт судейства, а также обязательность законов для всех. Это уже качественно иное общество, нежели первобытное племя с судом старейшин. Человек становится обезличенным, и чем совершеннее система, чем большую массу людей она обслуживает — тем больше степень обезличенности. Так обезличиваются не только преступники, но и судьи, и правители. Глаза у Фемиды закрыты не потому, что она болеет — а потому, что закон есть формальная система, стоящая над обществом, и ей просто пофиг, какие дули ей ни крути. Дура лекс, на то она и дура, тьфу, сед лекс.

Еще раз. Усложнение